О Свободе. Философский смысл веры

Философский смысл веры

(Очерк)

Друзьям и близким посвящается

Предисловие

Необходимость написания изложенного далее обусловлена несколькими мотивами. В первую очередь, рассматриваемые в настоящем очерке общефилософские вопросы о существовании и роли человека в нём имеют целью обратить на себя внимание тех, кто на протяжении слишком долгого времени не проявлял к этим вопросам подобающего отношения, подобающего в той степени, в какой требуют та самая роль и перспектива навсегда её потерять.

Игорь ФукзонНе менее важным мне представляется выразить посредством данной работы слова поддержки тем людям, которые, проделав не самый лёгкий путь к собственному месту в существовании, готовы обдуманно распорядиться первым во благо второго.

Тем, кому для привнесения в окружающий мир добра не требуется никакого особенного места или должности, но только осознание того, что их неучастие в судьбах этого мира само по себе может оказаться намного печальнее любой отдельно взятой человеческой судьбы, с равной надеждой адресован этот очерк.

Удачливых обладателей недостающего времени первых, возможностей вторых и, быть может, доли таланта третьих тоже не хотелось бы видеть в стороне. Наконец, изложение мыслей на бумаге представляет, как мне кажется, хороший способ подвергнуть их дополнительной проверке на предмет обоснованности и ясности.

Ради последней в работе была опущена специальная терминология, многие тезисы раскрыты лишь в самых общих чертах. Главная моя надежда состоит в том, что написанное здесь и далее поможет читателям более ответственно и вдумчиво отнестись к вопросам, упомянутым выше.

И. Ф.,
Донецк, октябрь 2009



Рассмотрение первое
О том, что есть

Всякое предметное развитие мысли исходит из констатации - в большей или меньшей степени молчаливой - того или иного положения дел, и настоящее рассмотрение отнюдь не претендует в этом плане на оригинальность. Начать нечто можно не иначе как отталкиваясь от уже данного, имеющегося, существующего. При этом мы вряд ли совершим ошибку, предположив, что чем отчётливее и полнее осознаётся исходный пункт, тем основательнее окажется начинание. Итак: что же, собственно, есть?

Здравый смысл спешит заверить, что существующее состоит из объективных фактов и субъективных представлений, причём истина заключается в «соответствии» между тем и другим. Субъективное существует как таковое, объективное - отвечающее таким-то критериям объективности - есть «на самом деле». Оставляя не вполне ясный вопрос касательно обоснованности каких-либо критериев (ведь и они, в свою очередь, должны быть приняты на основании неких критериев, равно как эти последние тоже и т.д.) до некоторых пор в стороне, сосредоточимся на другой, более очевидной и лежащей на поверхности проблеме: ведь, как справедливо заметил один эксперт по теме, «у нас, кроме нашего познания, нет ничего, что мы могли бы противопоставить… как соответствующее ему» . Следовательно, предлагаемый обыденным сознанием критерий истины либо не имеет смысла, либо означает совсем не то, о чём говорит.

***

Противопоставление «действительности» и «отражающих» её представлений неявно ссылается на известную оптическую аналогию: душа познаёт постольку, поскольку она - своего рода «зеркало мира». Велик соблазн развить это и подобные ему сравнения дальше: зеркала бывают разной степени чистоты, кривизны и вообще совершенства, что вроде бы соответствует реальному положению дел в процессе человеческого познания.

Между тем, вряд ли есть более нелепое и беспомощное сравнение, чем приведённое выше. Даже допуская правомерность пространственных метафор в качестве объяснений для познающей деятельности субъекта (в каком смысле существует пространство? является ли вообще реальной такая сущность как Я? ? эти вопросы мы рассмотрим далее), остаётся совершенно непонятным, каким образом объекты, отражающиеся в «зеркале» души, познаются им же, а не сторонним, как это всегда происходит в случае с настоящим зеркалом, наблюдателем. Странное дело: поверхность, видящая отражаемые образы и осознающая саму себя.

Неудачность аналогии объясняется неясностью того рассуждения, которое она стремится проиллюстрировать. В самом деле, идею о «совпадении» представлений с вещами невозможно мыслить ясно и всерьёз. Та операция сопоставления, о которой идёт речь, выполняется в отношении различных содержаний сознания. Соотноситься друг с другом на предмет совпадения могут не представления и вещи, а лишь различные представления (о вещах). Наивный реализм обыденного сознания, согласно которому истина заключается в совпадении представлений с вещами, коренится, очевидно, в привычке непосредственно отождествлять чувственные образы с «реальностью», дальше которой мышление двигаться не может и не должно.

Полнейшая несостоятельность подобного хода мыслей отчасти вскрывается самим же обыденным сознанием: известно несчётное количество примеров из различных областей науки и жизни, когда то или иное явление действительности оказывалось впоследствии совсем не таким, каким представлялось на первый взгляд; подобное устранение ошибок естественным образом помогает человеку совершенствовать собственное познание и тем самым способствует лучшей ориентации в мире. Однако обе эти позиции - и примитивный обывательский догматизм, и осторожный скепсис научной направленности - встречают принципиальное возражение общефилософского плана: даже принимая стандартную установку, согласно которой ценность познания заключается в бесконечном приближении к некоей абсолютной реальности, мы оказываемся совершенно не в состоянии определить, в какой мере выполняется эта задача. Поскольку объект и представление несоизмеримы, у нас нет никакой возможности решить, насколько совпадает то или иное мышление с «бытием», и совпадает ли вообще.

***

Если с точки зрения обыденного сознания «объект» - это первоисточник, с которым должно согласовываться «истинное» представление, то, будучи рассмотрен с точки зрения самой способности представления, он - лишь частный случай действия правила, согласно которому должны располагаться составляющие его элементы, дабы считаться в этом порядке общезначимыми. Простой пример: красивый ландшафт на фотографии-паззле воспринимается нами как целое, состоящее из определённых и самостоятельных по смыслу элементов (деревья, горы, река и т.д.), хотя бы мы и собственноручно собрали его перед этим из элементов совершенно иного характера (разрозненных кусков паззла). Аналогичным образом, реальный мир воспринимается преимущественно как состоящий из «объектов на фоне», хотя сами по себе зрительные ощущения (простейшие элементы восприятия) сводятся всего-навсего к беспорядочному потоку световых пятен.

Простейшие элементы представления - чувственные ощущения - каждый может соединять по собственному произволу (в пределах соответствующих законов ассоциации), однако о предметном мышлении объективного свойства речь может идти лишь тогда, когда из бесконечного ряда возможных комбинаций ощущений будут выделены представления, которые подчиняются определённым правилам упорядочивания - правилам, значимым для всех людей. Не произвольные ассоциации впечатлений и не содержание голого опыта составляют истину, а рассудочное - т.е., подчинённое определённым правилам суждения - мышление. То, что для обыденного сознания есть «правильно» отражаемая «реальность», для непредвзятого анализа есть правило соединения представлений. Обусловлено ли это правило некоей абсолютной реальностью или «душой»  нам не известно и не должно быть известно. Достаточно констатировать (по крайней мере, на данном этапе), что в синтезе представлений существует критерий различения между истиной и ложью, и что критерий этот - совокупность правил, обладающих характером общезначимости и необходимости. То, что обыденное сознание, не умеющее продумать свою мысль до конца, называет «объектом», на самом деле представляет собой продукт действия правил по соединению представлений. Истина - это нормативность мышления, способность создания порядка из хаоса.

***

В задачу настоящего очерка не входят ни анализ, ни даже простое перечисление всех правил и законов разума (к которым следовало бы отнести не только, как это обыкновенно делается, законы психологии и логики, но и такую, в частности, идею как причинно-следственная связь: легко заметить, что последняя, вопреки расхожему мнению, отнюдь не дана в опыте, но, скорее, накладывается на него -  мы не знаем о существовании необходимой связи между т.н. причиной (А) и следствием (Б), а в силу тех или иных оснований ожидаем, что за некоторым А необходимо последует Б; по-другому мир нами просто не воспринимается), поэтому вкратце коснёмся лишь тех из них, которые уже затрагивались выше.

Так, пространство есть не что иное как форма восприятия, благодаря которой только и возможно существование для нас всех внешних предметов, или, выражаясь точнее, созерцаний. Представление о пространстве - и, к слову, времени - не может возникать опытным путём из единичных пространственно-временных восприятий, поскольку последние уже содержат в своих признаках смежности и последовательности всеобщий признак пространственности и временности. Другим доводом в пользу надопытной природы этих представлений служит то, что они обладают характером формальной необходимости: можно мысленно удалить из них все предметы, но не сами пространство и время из предметов. Наконец, пространство и время не суть даже понятия в логическом смысле этого слова: есть лишь одно всеобщее пространственное восприятие и одно всеобщее временное ; представление же, которому может соответствовать лишь один объект, есть не родовое понятие, а интуиция.

К ещё более неожиданным результатам приводит непредвзятый анализ того, что обыкновенно именуется «душой». Казалось бы, лишь в существовании Я мы обладаем по-настоящему несомненной и непосредственно данной нам реальностью, тогда как всё остальное может быть описано в качестве содержания этой реальности. Однако если рассматривать последнее как таковое, в отрыве от вошедших в привычку неявных допущений догматического толка, окажется, что факт самосознания (души, Я) не имеет никакого преимущества перед любыми другими, удостоверенными обыкновенным восприятием, фактами. «Я» вовсе не дано как нечто исконное и самодостаточное, напротив - его идея возникает из всё той же способности соединения представлений, благодаря которой субъективные ощущения становятся объективным (общезначимым) опытом, «впечатления» - «предметами». Душа не предшествует в фактическом отношении сознанию предметов - в одном и том же акте разума целое опыта делится на сферу «внутреннего» и «внешнего», «Я» и «мира». В строгом смысле, достоверен лишь нынешний миг восприятия: прошлое только подразумевается в нём, а будущее - предполагается (оба этих момента лежат в основе интуиции времени). Я, или существующее в виде памяти психологическое единство самосознания, суть не заведомо данный исходный пункт, но скорее цель, или, опять же, норма, разума. Вне рамок которой никакое единичное восприятие - необходимо подразумевающее некоторый единый ряд восприятий, частью которого оно является - не может быть даже осознано. Активная деятельность разума - как в случае с пространственными созерцаниями, так в случае с самосознанием и любым другим синтезом восприятий - есть условие существования для неё всего того, на что она распространяется.

 

Подведём предварительные итоги.

Частные синтезы представлений подчиняются ряду общих правил соединения, образующих предпосылки мышления вообще. Вне этих предпосылок нет мышления, которое, если оно желает быть чем-то большим, чем просто агрегатом пассивных ощущений, могло бы притязать на истину. Всякое объективное, т.е. нормативно-общезначимое, мышление существует исключительно в рамках этих правил и их применения; задача разума - довести до собственного сведения эти высшие нормы стремящегося к истине мышления, противопоставив их беспорядочной игре субъективных представлений.

Будучи рассмотрен с точки зрения обыденного сознания, такой результат окажется сведённым к тому, что разум не в состоянии познать ничего другого, кроме самого себя. Мышление, лишённое расхожих метафизических верований (в «отражаемую» реальность, «душу» и т.д.), оказывается полностью запертым в сфере форм разума и поэтому всё, выходящее за пределы представлений и присущих им отношений должно оставаться для него не более чем предположением. В бесконечном ряду представлений существуют определённые закономерные соединения, обозначаемые как «предметы», и прежде всего - существует основное взаимоотношение субъекта и объекта, каждый из которых мыслится лишь относительно другого. Но существуют ли вещи сами по себе, вне представлений, и соответствуют ли субъекту и объекту некие действительные сущности? Чистый теоретический разум не может ни утверждать, ни отрицать этого.

***

Но если познание вещей самих по себе невозможно, то как вообще получается, что мы не только подразумеваем их существование, но и отграничиваем их от мира собственных представлений? Из сказанного выше ясно, что с чисто теоретической точки зрения хотя и не запрещается, но также и не находится ни малейшего повода допускать вне деятельности представления ещё и особое существование вещей в себе. Уже те понятия - вещи и реальности, - которые мы привлекаем для обозначения этого существования, суть формообразующие категории деятельности представления (мира опыта) и потому, строго говоря, совершенно не могут относиться к тому, что находится за его пределами. Для вещей в себе не имеет значения как ни одно из наших ощущений, так и ни одно из наших понятий. «Как нет двери, через которую внешний мир в том виде, в каком он существует сам по себе, мог бы "войти" в представления, точно так же нет и той двери, через которую деятельность представления могла бы выйти за пределы своего собственного круга и постичь такой внешний мир» . Всё, что мы называем вещами, есть явление в том смысле, что представляет собой продукт нашей деятельности представления. В каком же тогда смысле существуют - если существуют - вещи сами по себе? Откуда проистекает потребность разума, благодаря которой лишь в области непознаваемого последний парадоксальным образом надеется найти завершение для всякого познания?

Материал, предоставляемый явлениями, мог бы служить почвой лишь для стремления бесконечно следить за их бесконечными цепями. Поэтому, если в разуме существует потребность выйти за пределы данного (чувственного мира), если наши существенные интересы не исчерпываются наличным положением дел, то основание для этого уже не может содержаться в теоретической деятельности. Теоретическое рассмотрение может только констатировать, что им самим во всём его движении вперёд руководит нечто, ему не подчиняющееся и не принадлежащее. Объяснение этого факта лежит в более глубоком интересе разума, господствующем над теоретической жизнью и её законами. Этот более фундаментальный интерес может состоять лишь в этическом убеждении, согласно которому наше предназначение не ограничивается миром нашего знания.

В самом деле, ведь с установлением норм одного лишь теоретического познания оказывается раскрытой только часть - причём, не самая значительная - всей деятельности разума. Ибо в сфере последней существуют и другие области, где, независимо от знания, также обнаруживается нормативное законодательство, понимание того, что ценность отдельных суждений обусловлена определёнными правилами, которым должна быть подчинена индивидуальная жизнь. Наряду с нормативным мышлением существует нормативное воление - нравственность; таким образом, само собой исчезает притязание мышления на исключительное обладание истиной: значение норм и принципиальных интересов разума распространяется на всю духовную жизнь.

Рассмотрение второе
О том, что должно быть

1. Если взглянуть на нормы, которыми руководствуется человек в своей деятельности, то выяснится, что далеко не все они имеют безусловное значение. Требования, которые мы предъявляем себе и другим в отношении определённых действий, обусловлены, что понятно само собой, теми целями, которые мы через посредство этих действий стремимся достигнуть и которые считаем достойными стремления. Цели, таким образом, есть не что иное как определяющие условия, в зависимости от которых находятся любые требования. Но и сами эти цели тоже не отличаются характером безусловности, наоборот - они скорее складываются в некую гипотетическую цепь, где каждое звено зависит от предыдущего: я хочу совершить такой-то поступок, ибо предполагаю с его помощью достичь того-то и того-то, но и это последнее я хочу для того, что чтобы... и т.д. Спрашивается: где же в таком случае рациональное основание целеполагания; существует ли для него своего рода «конечное звено»?

Обыденное сознание спешит заметить, что такое основание не только есть, но и лежит на поверхности - речь, конечно же, идёт о естественном механизме мотивации, заключающемся в стремлении к счастью, которое и составляет для человека высшую и конечную цель всех его поступков. Но стремление к счастью - это закон всякой мотивации. Незачем высказывать его в качестве высшего и заключительного требования, напротив - оно и так уже лежит в основе всех устремлений. В самом деле, ведь желание как таковое подразумевает достижение  удовлетворения в случае собственной реализации - в т.ч. и желание избежать возможных неприятных последствий этой самой реализации. Таким образом, житейское «стремись к счастью» либо сводится к пустому трюизму («стремись к реализации своих стремлений»), либо говорит совсем не о том, что в действительности подразумевает.

***

Совершенно очевидно: подлинный вопрос не в том, двигаться ли навстречу предмету личной мотивации - другой попросту не бывает, - а в том, какие именно желания следует реализовывать. Иначе говоря, существуют ли также и для содержания воли - а не только деятельности представления, рассмотренной выше - определяющие в своей общезначимости критерии, т.е. нормы, стоящие выше беспорядочной игры чисто субъективных склонностей? Ведь удовольствие, что бы под этим ни подразумевалось, находится, по сути, на одном уровне значимости с чувственным ощущением, поскольку в нём определена лишь пассивность воспринимающего субъекта; в зависимости от особенностей конкретного субъекта и воздействующих на него раздражителей, она может бесконечно варьироваться. Обывательская мораль, пытаясь оправдать лежащий в её основе принцип удовольствия, ссылается на психологическую всеобщность этого принципа. Однако фактическое наличие последнего ничего ровным счётом не даёт для установления идентичного содержания, в котором отдельные воли могли бы обрести единство и согласованность. Каждый стремится не к удовольствию вообще, но к своему собственному удовольствию (точнее, к тому, что таковым считает), и поэтому нормативное единство различных индивидуальных актов воли не может быть достигнуто там, где они направлены на одно и то же предметное содержание - наоборот, это лишь спровоцировало бы конфликт между ними. Следовательно, такое единство может быть достигнуто лишь в том случае, если каждый подчиняется универсальному и не зависящему от индивидуальных хотений определяющему основанию. Только подобным единством основания могут быть заданы этически-объективные, истинно самостоятельные и безусловно нравственные нормы, или ценности, - так же, как единство и необходимость (безусловность, безальтернативность) форм и принципов теоретического познания позволяет нам полагать предметы для своих представлений. Если человек чем-то принципиально отличается от животного и если понятие ответственности за свои дела не является пустым, то должно существовать такое отношение воли к своему предмету, в котором она не столько определяется содержанием желания, сколько, наоборот, сама определяет его.

***

Основная масса требований и рекомендаций апеллирует к уже имеющимся желаниям, которым просто указывает средства для их удовлетворения. Безусловное же требование может, однако, быть только таким требованием, которое лишено подчинённого отношения к существующему желанию. В самом деле, если бы высший принцип целеполагания имел определённое частное содержание, он зависел бы от последнего и потому не отвечал бы понятию безусловной, или абсолютной, цели. Требование, имеющее значение безо всяких условий никогда не может, следовательно, сводиться к определённому единичному поступку, а может представлять собой лишь формальный принцип, или закон, применение которого на практике определяется уже частными обстоятельствами, данными в опыте. Поскольку же мы лишили волю всех побуждений (в т.ч. и тех, которые могли бы для неё возникнуть из соблюдения того или иного требования), то у нас не остаётся ничего, кроме законосообразности поступков вообще: поступай согласно только таким требованиям, которые твоя воля могла бы признать в качестве всеобщего закона, т.е. распространяющегося в т.ч. на неё саму.

Легко заметить, что произведённый нами анализ деятельности целеполагания с последующим выведением из него формального критерия дозволенности поступков вполне соответствует достаточно развитым обыденным представлениям о нравственности («поступай так, как желаешь, чтобы с тобой поступали другие») и долге (как безусловном требовании). Рассмотрим наш принцип с точки зрения этих последних.

Долг есть обязанность, обладающая характером безусловности. Конкретное содержание воли безусловным, как отмечалось только что, быть не может, ибо всегда выступает в качестве средства для достижения какой-то вышестоящей цели . Безусловным в данном случае может быть лишь такое основание, которое только и делает целеполагание возможным, т.е. воля сама по себе - а не как средство (для достижения той или иной цели). Чистый принцип нравственности, не позволяющий относиться к воле - своей ли, чужой ли - исключительно как к средству, формулировался по-разному: не будь рабом своих страстей, но занимайся самосовершенствованием; возлюби ближнего, как самого себя; человек не должен использоваться как средство и т.д. Суть этого принципа проста: лишь та воля может стремиться к воплощению общезначимых содержаний (объективных ценностей), которая не подчинена произволу содержаний частного порядка.

Нравственно доброй, таким образом, оказывается лишь автономная  воля, т.е. воля, подчинённая ею же самой установленному (а не только принятому) закону. Чистая, или безусловно значимая (т.е., общезначимая), воля не может следовать никакому другому закону, кроме нравственного . Но воля отдельного человека, если она определяется не собственным формальным принципом, а данными в опыте побуждениями, может преступать этот закон, сводя тем самым собственную мораль (образ действий) к обслуживающей роли по отношению к какой-нибудь внешней цели. Выдвигается ли в качестве определяющего основания нравственной жизни личная или общественная польза, религиозные предписания или абстрактное самосовершенствование - этим деятельность воли всегда низводится до средства и перестаёт быть безусловной ценностью. Перечисленные выше мотивы могут и должны согласовываться с моральным принципом, но ни в коем случае - определять его.

Всякое другое обоснование морали противоречит достоинству нравственной жизни. Каждое звено целевой цепочки служит другому звену и потому имеет только цену. Достоинством же обладает лишь то, что есть цель сама по себе и ради чего только и существует всё остальное. Поэтому человеческая личность, будучи существом разумным, т.е. задающим цели и самому себе предписывающим законы, является единственной абсолютной самоцелью, которая содержит в себе условие всех относительных целей и в противоположность которой все остальные объекты мира суть не более чем вещи.

***

Подводя итог изложенному доселе, отметим следующее. Понятие автономии является ключом для постижения практической жизни точно так же, как формообразующие законы и понятия разума - для жизни теоретической. Как познание природы возможно лишь постольку, поскольку разум создаёт его законы в виде форм своей собственной деятельности, так общезначимый и необходимый закон нравственности возможен лишь потому, что чистая воля сама предписывает себе этот закон. Как нет истинного познания на основе одних только данных извне ощущений, так и невозможна истинная нравственность, подчинённая лишь посторонним предписаниям и внешним раздражителям.

Прежде чем перейти к заключительной части нашего рассмотрения, остановимся ещё раз на этом последнем моменте - о подлинности только той нравственности, которая подчинена чистому принципу долженствования (а не одного лишь удовольствия), или, что суть то же самое, любви (желанию добра) к ближнему.

«Только когда заповедь любви становится долгом, только тогда любовь становится вечно свободной в своей благословенной независимости» . Действительно, будучи возведена в долг, любовь любит не в силу каких-то стоящих над ней причин и условий, но только потому, что она должна любить. Такая любовь никогда не может от чего-то зависеть, ибо единственная вещь, от которой она зависит, есть долг, а долг освобождает. Расхожее обывательское мнение сводится к тому, что закон ограничивает свободу; между тем, дело обстоит с точностью наоборот: без закона не существовало бы свободы - но лишь подчинённый природным инстинктам и случайным хотениям произвол.

Истинная любовь не зависит от собственных предметов и того, что с ними происходит. Когда один человек заявляет другому - «Я более не считаю тебя своим другом», - а последний с гордостью отвечает - «Тогда и я не связан с тобой никакими обязательствами», - разве это независимость? Или когда судьба забирает возлюбленного, и жизнь теряет для любившего всякий смысл - насколько же слепа и глуха должна быть совесть тех людей, которые посчитают подобное безразличие к миллиардам своих собратьев примером «настоящей» любви! Жар спонтанной любви с лёгкостью превращается в болезнь - будь то горячка банальной страсти или холодная ненависть. Лишь любовь, руководствующаяся долгом - а не отличительными особенностями своего предмета, - есть единственно подлинная любовь. Только такая любовь любит по-настоящему бескорыстно.

Может создаться впечатление, будто показатель силы и критерий истинности любви заключается в степени отчаяния, которой она способна достичь; между тем, это не более чем иллюзия - ибо сила отчаяния, как бы последнее ни превозносилось поэтически одарёнными филистёрами, есть самое настоящее бессилие. Отчаяние проистекает из встречи бесконечной страсти с конечным объектом. Но бесконечно любить можно лишь вечное. Отчаяние, следовательно, не есть нечто случающееся, или происходящее, с человеком - это пропасть, в которую последний ввергает себя сам по собственному неразумию. Отчаяние вызвано не какими-либо внешними обстоятельствами, но недостатком вечного.

2. Необходимость морального закона мыслима лишь при условии предположения о существовании свободной воли - т.е. воли, не подчинённой данными в опыте раздражителям (желаниям), но обладающей автономной (не обусловленной, в частности, другими, более сильными, желаниями) способностью их игнорировать. Не даром - и здесь наш анализ снова совпадает с повседневной нравственной интуицией - конкретные содержания воли считаются моральными скорее по принципу исключения (общезначимыми признаются только те требования, которые не зависят от частных хотений, не обусловлены случаем или природным инстинктом и т.д.), а не сами по себе (добро нередко совершается не из сознания долга, а из заурядной мягкотелости или даже корыстного расчёта - одним словом, благодаря удачному стечению обстоятельств). Но свобода выбора - а именно к этому конечному принципу сводится строгий и последовательный анализ нравственной жизни - невозможна в причинной цепи явлений, равно как не может она быть и происходящей из хаоса случайностью. Между тем, лишь посредством этих двух категорий - случайности и причинности - разум способен мыслить связь между происходящим в мире явлений. Однако разум нисколько не впадёт в противоречие с собой, если допустит существование свободы в уже упоминавшемся выше мире самом по себе, своего рода ссылками на который и являются доступные нашему познанию явления. Так, мы можем мыслить свободу, существующую в мире самом по себе - а значит, вне пространства и времени, которые суть не более чем формообразующие условия для мира явлений, - как изначальное определяющее основание всех причинно-следственных связей, а не наоборот. Более того, рассматривая эти последние как обусловленные стоящей за ними реальностью - тем, что является, - мы не только сохраним для морального закона основание, при котором он только и может считаться безусловным, но и лишний раз предостережём обыденное мышление от беспочвенных притязаний на знание (а не познание) мира самого по себе, которое «достигается» не иначе как через посредство банального отождествления с последним достигнутых этим мышлением представлений различной степени ограниченности.

Возвращаясь к затронутому нами в конце первой части вопросу о соотношении теоретического разума и его целеполагающей, или практической, способности, отметим следующее. Выясняется, что теоретическое познание не может перед судом разума оспаривать у нравственности приоритет, на который та с полным правом претендует, ибо всякая попытка обосновать это право теоретическим путём столь же тщетна, сколь бессмысленна любая попытка его опровергнуть. Практическое убеждение совершенно не зависит от теоретического знания, со стороны которого оно не может ожидать ни поддержки, ни опровержения. Предметы нравственного убеждения существуют вполне самостоятельно, и в них можно - и должно - только верить. Кто не убеждён в абсолютной необходимости долга, тот не принадлежит к числу нравственных людей, подобно тому, как не принадлежит к числу рационально мыслящих тот, кто не признаёт законы логики. Но признающему непреложный характер нравственного закона ничего не остаётся, как признать и те условия - свободу и сверхувственный мир, - при которых только и возможен этот характер.

 

Выше моральный закон был не совсем правильно определён как абсолютная цель, руководящая нравственной жизнью разумного существа. Однако данный закон представляет собой хотя и необходимый (и в этом смысле абсолютный), но всё же только формальный критерий, которому должна быть подчинена эта жизнь. С точки зрения способности желания, характером непреложности могут обладать лишь конкретные содержания воли - а именно, находящиеся в полном согласии с предписываемым высшей моральной нормой миропорядком и способствующие, в случае собственной реализации, некоторому приближению к последнему. Проще говоря, насколько доброй, или нравственной, является воля, настолько велико её стремление к соответствующему мироустройству и желание ему принадлежать. Что же это за мироустройство?

Абсолютная свобода, без существования которой невозможен абсолютный моральный закон, мыслима лишь как нечто изначальное и безграничное по отношению к любому бытию. Такая свобода должна в некотором смысле предшествовать бытию и находиться выше него, что на языке теологии может быть названо всемогуществом. Свобода предстаёт в качестве своего рода фильтра существования, определяющего всё конкретное содержание последнего. Единственное, что невозможно для свободы ? это возникновение. Либо свобода была всегда, либо её никогда и не будет. Свобода, возникшая из хаоса, не есть свобода, но производное хаоса и, следовательно, не более чем его род.

Абсолютная свобода есть в то же время абсолютное благо. Как уже отмечалось, свобода и моральность суть синонимы применительно к личности (являющейся, к слову, единственно известной - если не единственно мыслимой -  формой существования свободы). Действительно, добро в самом широком смысле есть не что иное как сохранение всего богатства возможностей, имеющихся в распоряжении разумных существ, и способствование дальнейшему его развитию и приумножению. Так, самоубийство является, очевидно, предельной формой зла с точки зрения морального закона, ибо полностью отрицает любые, даже ошибочные, пути свободной реализации каких бы то ни было возможностей.

Наконец, моральный миропорядок есть то же, что справедливый миропорядок, т.е. такой, при котором поступки, отвечающие моральному закону, приносят в конечном итоге полное удовлетворение, или счастье, в то время как выбор, противоречащий этому закону, ведёт, соответственно, к утрате всякой возможности получить удовлетворение от содеянного. В самом деле: поскольку счастье - это такое состояние разумного существа в мире, когда всё в его существовании происходит согласно его воле и желанию , и, таким образом, основываться оно может только на соответствии природы со всей целью и главным определяющим основанием воли этого существа, то, если таким основанием является моральный закон, залогом счастья становится один лишь моральный - т.е., отвечающий этому закону - миропорядок.

***

К долгу, подводя итог сказанному в настоящем рассмотрении, относятся все усилия, направленные на содействие описанному только что миропорядку. Реальность последнего разум вынужден постулировать, чтобы быть моральным: настаивая на фиктивном характере высшего и конечного предмета сознательных устремлений, приходится признать и ложность нравственности, его утверждающей. Но вместе с допущением этой реальности разуму ничего не остаётся, как принять и те условия - существование Бога и личного бессмертия, - при которых она только и возможна. Именно в этих идеях все положения нравственного сознания объединяются: начиная от абсолютного характера Свободы и существования её в форме личности, и кончая справедливым воздаянием за свои дела.

Так моральный закон через понятия свободы и благого мироустройства как конечной цели разума ведёт к религии, или осознанию нравственных обязанностей в качестве божественных заповедей - но не как произвольных велений некоего высшего авторитета, а как неотъемлемых законов каждой свободной воли самой по себе. Значимость и безусловный характер требований этой воли нисколько не выводятся из божественной реальности - последняя только выражает и гарантирует применимость этих требований к внебожественной действительности. Бог мыслится здесь не как «объяснение» мира, но как гарантия его морального устройства. Вера в достижимость лучшего, идеального мира есть вместе с тем и постулат о тех условиях, при которых только и возможен  этот мир. Допущение таких условий отнюдь не необходимо для нравственности, но необходимо в случае признания её. Насколько сильна готовность действовать ради совершенного мира, настолько же сильным должно быть сознание собственной ответственности перед ним.

***

Не потому считаются поступки обязательными, что они заповеди Бога, а потому они заповеди Бога, что совершающий их внутренне обязан действовать именно так, и не иначе. «Если подчинение божественной воле оказывается следствием убеждённости в её нравственном достоинстве и совершенстве, то это убеждение может основываться лишь на том, что с точки зрения нравственного чувства содержание божественной воли признано вполне согласным с этим чувством. Таким образом, в этом случае последний принцип оценки заключается в самом нравственном чувстве, и теологическое обоснование является лишь кажущимся».

Здесь необходимо заметить, что вера разума и её содержание, выведенное всем предшествующим изложением, не имеет и не желает иметь ничего общего с религиозными убеждениями обыденного сознания. Поскольку окончательное решение вопроса о том, считать ли божественным происхождение представлений, претендующих на статус откровения или выдаваемых за сверхчувственное восприятие, может быть получено лишь посредством разума, то всякое содержание представления о высшем мире должно быть привлечено к суду и изучено с точки зрения соответствия нравственной вере разума. Автономная воля может признавать какую-нибудь заповедь как божественную только потому, что соответствующее вероучение находится в согласии с критерием нравственности, а сама воля исполнена веры в реальность обусловленного Богом морального мирового порядка. «Если бы в основу был положен практический разум, как обусловленный патологически, т.е. если бы он управлял интересом склонностей, руководствуясь лишь принципом счастья, то рай Магомета или трогательное единение с Божеством, проповедуемое теософами или мистиками, каждый бы на свой лад навязывал разуму свои бредни, и лучше было бы совсем не иметь разума, чем отдавать его на милость всякого рода мечтаниям». Но именно момент неуверенности, присущий с чисто теоретической точки зрения мысли о Боге и бессмертии души, освобождает нашу нравственную жизнь от той самой  уродливо-заискивающей смеси страха и надежды в отношении собственного удела - в т.ч. за гробовой доской, - что одних людей обращает в религию домогательства милости, а других - наблюдающих за первыми со справедливой неприязнью - грозит отвратить от решительного и действенного служения тому Богу, который только и достоин веры.

Сайт bogru.ru раскрывает тайны магии, загадки внеземных цивилизаций, рассказывает о мифах и легендах которые помогут посмотреть на мир с другой стороны. Аномальные зоны, непознанное, мистика, паранормальные новости, феномен НЛО, природные аномалии, оккультные практики, медитации, ритуалы, обряды, полтергейст, йети (снежный человек) и много другого, что будоражит наше мышление.

Сотрудничество

У нас есть много вариантов размещения рекламы: баннеры; нативная реклама, рекламные статьи и публикации.
Вопросы размещения, обзоров, рекламы и PR на сайте: bogrunout@mail.ru

Телескоп

Посмотрите в телескоп - увидите инопланетян